Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.com

Лучшая книга о Брюгге

 

Выше жизни III


Глава I


    Выше жизни! Жорис привязался к этому возгласу, произносил его громко, точно написал его перед собою на открытом воздухе. Он повторял его себе, как приказание, как призыв на помощь, благодаря которому он мог бы спасти себя. Всегда это было его девизом, лозунгом, заключением его горестей, выбивающимся из их среды, как вода из скал.

Разумеется, после трагической сцены и отъезда Годеливы он чувствовал себя покинутым.

Все последующие дни ему казалось, что дом словно вымер. Его омрачало безмолвие. Всякий приход и уход, шум шагов и голоса прекратились. Теперь это напоминало дом с покойником, где люди молчат и боятся двигаться. Комната, где произошла заключительная ссора, осталась нетронутой: пол, весь покрытый обломками: зеркало, с широкою, как рана, трещиной, продолжавшей углубляться, покрывать шрамами смертельного удара эту зеркальную бледность. Никто не входил туда; она оставалась закрытой, с заставленной и запертой на ключ дверью. Действительно, это была комната покойника, проходя мимо которой, люди дрожат и не смеют войти.

   Барбара, к тому же, не покидала своих комнат, заставляла туда подавать обед, запираясь там, одинокая и озлобленная, чувствуя большой упадок сил. Открытие доказательства, наконец, найденного, сильный гнев, дикие выходки, бегство Годеливы, ушедшей на другой день, на заре, не повидавшись с нею, — все это потрясло и расстроило ее нервы, как снасти во время бури.

   Теперь бесконечная усталость сменила острое возбуждение. Она более не раздражалась и не выходила из себя. Она пряталась по углам, пугливая, как больное животное, с похолодевшею кровью. Она блуждала по лестнице, коридорам, с покрасневшим и омоченным слезами лицом. Иногда, когда она случайно встречала Жориса, ее бешенство возвращалось на минуту, выражалось в каком-нибудь бранном, грубом слове, брошенном в него, как камень. Но у нее не было больше сил; она бросала только один камень, как будто наступал вечер и она уставала от своей мести... Жорис, в свою очередь, также скрывался, избегал ее, чувствуя к ней только одно равнодушие. Сознательно или от болезни, она все же заставила его слишком много страдать. Он не мог даже отныне воздержаться от ненависти, так как она, не имея возможности сделать его счастливым, разбила ему дорогуш и последнюю любовь, которая была для него утешением и обновлением. Как утешиться в том, что он снова стал одинок? Как забыть Годеливу, ушедшую из его жизни? Ведь она его любила, и она ушла! Это было непоправимо. Сначала он начал наводить справки о ней. Никто не знал места ее уединения. Может быть, она не поступила в монастырь Dixmude, как говорила, но устроилась в каком-нибудь другом городе, куда она вскоре позовет и его. Вероятно ли, чтобы такая любовь, какая была у них, окончилась так быстро и без всякой причины? Да, это правда; между ними стоял Бог. Начиная с тревоги, вызванной возможностью материнства, указаний духовника, открывшегося греха, угрозы адскою мукою, Годелива вдруг отстранилась и отдалилась от него. Но, конечно, разлука давала ей себя чувствовать. Невозможно, чтобы воспоминания о поцелуе не преследовали ее. А воспоминание быстро превращается в желание...

   Жорис ждал, сожалел, надеялся получить известие, дождаться когда-нибудь возобновления их любви. Но все уже было кончено. Он узнал от одной подруги Годеливы, которой она, наконец, написала, что она поступила в монастырь.

   Выше жизни! Жорис собрался с силами, ощутил внутренний подъем, ища поддержку в этом возгласе. Он был два раза побежден, взят в плен любовью. Все его несчастья происходили от этого. Прежде Барбара, затем Годелива! Каждая по-своему заставляла его страдать и, мучая его, уменьшала его силу, его порыв в борьбе с жизнью, его превосходство над другими людьми, его творчество и художественный талант.

   Страшное могущество! Небесная власть любви! Мужчина находится под влиянием женщины, как море — под властью луны. Жорис страдал оттого, что не мог совладать с собой, отдался во власть существа, которое прихотливо беспрестанно меняется, улыбается, затем снова покрывается облаками и затмением. Жизнь в нерешительности! Почему не освобо­диться и не совладать, наконец, с собою? Кто знает? Это страдание из-за женщины, может быть, является печатью героизма, искуплением всех чувствительных, благородных, сильных и прекрасных существ; выкупом за великие мечтания и великую власть, — как будто необходимо было, после стольких побед над искусством и людьми, это напоминание о несчастной человеческой участи, выразившееся в том, чтобы победитель, в свою очередь, был побежден женщиной!

   Жорис не хотел быть побежденным. Он боролся с унынием, сильным сожалением о Годеливе. В конце концов, она изменила ему, быстро оставила его, без всякой вины с его стороны, в пылу страсти, с известным оттенком бегства, так пак она покидала его в критическую минуту, после поражения и среди развалин, с глазу на глаз с врагом, потому что Барбара казалась ему гневной, почти вооруженной для борьбы с ним.

   Ах! одна стоила другой. Излишек слабости заставил его столько же страдать, сколько излишек бурного характера. Ни одна из двух не была достойна того, чтобы стеснять его и мешать его будущему. Он отдался искусству, возрожденным надеждам, благородным стремлениям. Любовь к женщине обманчива и тщетна!

   Он почувствовал снова любовь к городу. Эта любовь, по крайней мере, не обманывала и не приносила страданий. Она могла продолжаться до самой смерти! Жорис вспомнил в это время кончину Ван-Гюля и старческий возглас, полный экстаза, раскрывший осуществление, в минуту смерти, неизменной мечты всей его жизни: «Они прозвонили!» Чтобы быть достойным своего идеала, надо всецело отдаться ему!

   Он же изменил своей любви к Брюгге. Может быть, он имел средство удвоить свое рвение, вычеркнуть этот перерыв? Он горячо принялся за дело. Это было лучше, чем оплакивать женские капризы и умершую любовь. Надо было продолжать свою собственную судьбу, свое призвание, свою миссию. Он снова принялся за свои работы — восстановление фасадов.

   Благодаря ему, снова начали исправлять, перестраивать воскрешать старые дворцы, древние жилища — все то, что облагораживает город, дарит улицу мечтою, придает новым постройкам древний облик. Жорис снова увлекся своей задачей, так как красота города является произведением искусства, для осуществления которого нужны гармония, чувство меры, понимание линий и красок. Брюгге должен был сделаться именно таким; и он сам в виде награды мог бы в минуту смерти радоваться его долговечности и, предвкушая бессмертие в потомстве, мог бы воскликнуть, как Ван-Гюль: «Брюгге красив! Брюгге красив!»

Но не только с точки зрения произведения искусства красота города имеет значение. Обстановка, с ее различными оттенками, меланхолическая или героическая, создает жителей по своему подобию. Жорис однажды беседовал об этом с Бартоломеусом, когда пошел посмотреть его работы, большие, еще неоконченные фрески, симфонию серого оттенка, в которую тот старался включить красоту Брюгге.

   Взволнованный, он развивал свою идею:

— Эстетика городов очень важна. Если каждый пейзаж является душевным состоянием, как говорят, это еще более справедливо по отношению к пейзажу города. Аналогичное явление замечается у многих беременных женщин, которые окружают себя гармоническими предметами, нежными статуями, живописными садами, хрупкими безделушками, чтобы будущий ребенок под влиянием этого был красив. Подобно этому, нельзя себе представить, чтобы талант происходил откуда-либо, кроме живописного города. Гете родился во Франкфурте, величественном городе, где древний Майн протекает среди древних дворцов, среди стен, где билось старое сердце Германии. Гофман описывает Нгорен-берг; его душа летает над остроконечными крышами, как гном на историческом циферблате старых немецких стенных часов. Во Франции Руан, с богатою и сложною архитектурою, со своим собором, как бы оазисом из камня, произвел Корнеля, затем Флобера, двух истинно талантливых людей, протягивающих друг другу руки через пространство нескольких веков.

   Прекрасные города, без сомнения, создают прекрасные души!»

   Таким образом, Борлют снова стал прежним человеком, возвысился до широких и благородных мыслей.

   Выше жизни! Отныне он поднимался на башню, как будто поднимался в царство своей мечты, быстрым шагом, освобожденный от тщетных забот о любви, мелких семенных неприятностей, которые слишком долго отягощали его восхождение к высоким целям. Он вступил в героический период. Циферблат на башне светил ему, как щит, с помощью которого он боролся с мраком. Колокола воспевали гордые гимны; эта музыка не казалась больше слезами того, кто поднялся на высоту и оплакивал город; ее звуки не напоминали и горстей земли, падающих на могилу умершего прошлого. Это был концерт освобождения, мужественное и свободное пение человека, чувствующего себя освобожденным, смотрящим на будущее, господствующего над своей судьбой, как над городом.







к оглавлению

предыдущая                                                                      следующая


   Сделано для людей    brugge-visit.com

shapeimage_2_link_0mailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggeshapeimage_2_link_0shapeimage_2_link_1shapeimage_2_link_2shapeimage_2_link_3