Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.com

Лучшая книга о Брюгге

 

Выше жизни II


Глава VIII


    Жорису захотелось свести Годеливу на башню. Это склонность всех влюбленных — показать те места, где они живут. Надо, чтобы они все знали друг о друге. Присутствие дорогого существа освятит обстановку. Годелива, конечно, с радостью согласилась не столько ради удовольствия побыть в таинственной башне, или услыхать вблизи игру колоколов, видеть Жориса за клавишами, застать расцвет этих печальных цветов звука, от которых она до сих пор знала только лепестки, обсыпавшиеся на нее и на город... Ей хотелось, в особенности, побыть там, чтобы еще ближе войти в жизнь Жориса, увидеть ту стеклянную комнату, о которой он часто говорил, которую он называл самой дорогой для него в жизни, комнату, где он так много думал, сожалел, надеялся и, конечно, страдал... В этом замкнутом пространстве должна была быть некоторая часть его души, которую она еще не знала. Однако она очень беспокоилась:

— Что, если кто-нибудь увидит меня?

   Жорис убеждал ее, что очень легко войти, не бывши никем замеченной; к тому же, ничего не было бы странного в том, что ей пришла фантазия посетить башню, проводить его туда...

Они поднимались вместе. Годелива сейчас же взволновалась от этого мрака, от свежести подземелья. Ей казалось, что они идут умирать вдвоем. Из-за витой лестницы она прижалась к стенам, и у нее кружилась голова. Жорис дал ей в руку веревку от лестницы, — грубый крепкий канат, служащий перилами, — который указывал ей путь. Она тянула его, как якорь, в надежде вскоре очутиться наверху, где был свет.

Восхождение было продолжительно. Они миновали широкие площадки, где раскрываются пустые залы, точно житницы молчания. Затем надо было снова двигаться вперед во мрак. Годелива не смела посмотреть, боясь упасть, быть задетой летучими мышами, крылья которых, как ей казалось, раскрывались и закрывались вокруг нее. Ей представлялось, что это — кошмар, в котором краски сливаются, формы и звуки соответствуют друг другу и изменяются. Жорис говорил с ней, пробовал успокоить ее, шутил, чтобы придать ей бодрости. Годелива отвечала и двигалась, точно сомнамбула. Она боялась, в особенности, потому что не видела более Жорнса, сливавшегося с тенью, не сознавала, что с ней происходит, точно потерялась во мраке.

   Раздавались только их два голоса, искавшие наугад друг друга.

Годелива видела, как они миновали, точно при свете ночной грозы, таинственные двери, срубы, трагические, как виселицы, расположенные рядами колокола, в особенности,

колокол Победы, одинокий в своем большом дортуаре, в бронзовой одежде, почти до пола, как бы в черной рясе осужденного на вечные мучения монаха...

   Они все еще поднимались, точно пленники ступенек и башни. Это была как бы площадка на высоте, высоко стоящая тюрьма. Годелива никогда так не боялась, чувствуя поистине панический страх, физический ужас, который она не могла побороть. Когда настанет освобождение? Вскоре с высоты показался свет; голос Жориса, шедшего впереди, раздался среди большого света. Тогда она почувствовала над своей головой как бы зарю. В то же время подул сильный ветер и сдул с ее лица мрак.

   Они дошли до площадки, проникли в стеклянную комнату, окна которой открывались на весь пейзаж города, огромные зеленеющие деревни Фландрии, северное море, переливающееся на горизонте. В углу находилась клавиатура из пожелтевшей слоновой кости, которая как бы ждала...

Годелива сейчас же поразилась, пришла в восторг.

— Ты здесь играешь?

— Да, сейчас ты услышишь мою игру.

— Я теперь рада, что пришла сюда, — продолжала она. — Но эта бесконечная лестница ужасна! А здесь так хорошо, так красиво!

Она захотела посмотреть горизонт. Жорис привлек ее к себе и поцеловал.

Я так рад, что ты здесь. Впрочем, — прибавил он, -ты уже отчасти приходила сюда. Помнишь твою фразу в начале нашей любви: «Если бы Богу было угодно!» Маленькую фразу, решившую все? На другой день я должен был играть. Когда я поднимался, мне казалось, что маленькая фраза тоже поднимается, идет впереди меня по ступенькам, бежит, снова возвращается. С тех пор я не был здесь одиноким. Маленькая фраза, явившаяся твоим голосом, жила здесь возле меня.

— Дорогой мои! -   сказала Годелива. Она обняла его и прибавила: — и здесь ты страдал?

— Столько страдал, если бы ты знала! — отвечал Жорис. — Моя жизнь была точно темным восхождением, которое мы только что совершили, но которое всегда вело к свету. Башня спасла меня.

Он рассказал тогда, как он утешал себя и увлекался, повторяя себе: «выше жизни!», как будто он вырывался на свободу, покидал свои горести, поистине овладевал ими, чувствуя себя на такой высоте, что они переставали быть видимыми, а следовательно, и существовать.

— Посмотри, как все мелко там внизу!

И он указал Годеливе на разбросанную жизнь, отдаленный город, пестрые, как ковер, поля. Он указал ей озеро Любви, дорогое место их вечерних прогулок, казавшееся таким маленьким, таким прямолинейным. Это озеро было точно зеркалом бедняка, скромным алтарем, со всеми ненюфарами, как бы приношениями... Как? Это было оно? Значит, любовь занимает так мало места?!

   Он указал ей также, почти против них, их старый дом на Дойвер, почерневший и раскрашенный среди занавесей из деревьев на набережной. Он казался маленьким, со своею укороченною тенью, похудевшим и измученным, точно железная драгоценность. Впрочем, некоторые детали выделялись. Они сочли окна, неожиданно волнуясь, глядя друг на друга с пламенным взором, устами, готовыми для поцелуя. Их взгляды одновременно остановились на незабвенной комнате. Благодаря этому постоянному общению влюбленных, они оба, в одно и то же время, подумали об одном и том же. Мгновенно все воспоминания поднялись к ним снизу. Стекла брачной комнаты засветились, прозрачные и возбуждающие. Это было пламенное представление их первой ночи, их первых поцелуев.

Они обнялись. Годеливе казалось, что город отстранялся, уменьшался, переставал существовать, в то время как они оба, обнявшись, поднимались еще выше, покинули уже башню, растворялись под ласками ветра и облаков, достигали неба..

   Между тем час игры наступил. Жорис сел за клавиши. Годелива слушала, сначала разочарованная. В игре ничего не было, кроме резкого и отрывистого концерта, казавшегося таким нежным на улицах города, только благодаря расстоянию. Ведь отдаление создаст тоску! Колокола наверху пронзительно звучали, как деревенский хор певцов, поющих наудачу.

   Однако Жорис играл как можно лучше, возбуждался в честь Годеливы. Зазвучали басы в древних фламандских песнях: лучше, чем сопрано колокольчиков, напоминавших ангельские звуки только на отдалении, большие колокола исполняли благородные мелодии, подобные шуму органа и леса и увлекшие Годеливу. Она отдалась .этому звучному пению, которое /Корне создавал для нее и в котором как бы изливалась его душа.

   Вся башня воспевала любовь!

Некоторые редкие прохожие на площадях, несколько праздных жителей в своих домах одни только обратили внимание на эту помолодевшую музыку, на эти цветы звуков, падавшие как бы освеженными на крыши и улицы. Какая неожиданная весна расцвела там, на высоте? Что такое произошло со старыми колоколами, что они пели так громко, точно лихорадочный румянец покрывал их черную бронзу?

Когда Жорис кончил, он повел Годеливу к маленькой лестнице, поднимающейся на самую высокую площадку, — еще несколько ступенек... Годелива увидела тогда дортуары колоколов, все расположенные там колокола с их надписями, датами, гербами, вылитыми на металле. Здесь была видна различная медная окись веков: тоны офорта, странная оксидировка, ржавчина, как бы светотень Рембрандта. Урны еще двигались, точно дрожали от пения. Один огромный колокол в особенности привлек внимание Годеливы; он был выше ее и висел на массивных перекладинах. Он был весь покрыт рельефными украшениями... Годелива хотела подойти к нему. Жорис быстро остановил ее, увел прочь.

— Нет, не ходи туда!..

   Его голос задрожал от внезапного волнения. Это был страшный колокол, колокол Сладострастия, со столькими опрокинутыми телами, сосуд, полный греха, дароносица ада. Годелива не должна была узнать о нем. Ее глаза были слишком чисты, чтобы увидеть этот неподвижный разврат. К тому же колокол Сладострастия был колоколом Барбары. Этот колокол искусил его, сблизил с Барбарой, был причиною всего его несчастья. Годеливе не следовало подходить к нему.

   Жорис увел ее, проводил к другому колоколу, к тому, который звонит часы, так как скрип проволок, приводящих в движение молотки, предупредил его... Через минуту огромный молоток поднялся, затем ударил по звучному металлу. Можно было бы подумать, что удар посоха поразил безмолвие. Час пробил.

   Жорис и Годелива слушали, став серьезными. Прошел целый час, невозвратный час, который они никогда не могли уже забыть или пережить снова, самый чудный час в их жизни, самый возвышенный час их любви, поднявшейся так же высоко, как башня.

Быстро возвращаясь по ступенькам лестницы, уже охваченные страхом за будущее, они сознавали, что спускаются с высоты своей любви...






к оглавлению

предыдущая                                                                      следующая


   Сделано для людей    brugge-visit.com

mailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggeshapeimage_2_link_0shapeimage_2_link_1shapeimage_2_link_2shapeimage_2_link_3