Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.com

Лучшая книга о Брюгге

 
stats for wordpress
Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.commailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggeshapeimage_2_link_0shapeimage_2_link_1shapeimage_2_link_2shapeimage_2_link_3

Выше жизни II


Глава III


   — Если бы Богу было угодно!

Жорис с этих пор был под влиянием слов Годеливы, которые охватывали его, были разлиты в воздухе, которым он дышал, наполняли его сон видениями. Жалоба безутешного сожаления! Ропот источника, считавшегося высохшим! Возглас признания, внезапно родившийся и прозвучавший среди его несчастия, как голос на кладбище!.. Молодая девушка неожиданно выдала тайну своей жизни. Ее любовь, казавшаяся неглубокой и легкой, оставалась неизменной. Она появлялась здесь и там, как вода каналов в городе.

Жорис припомнил последовательные доказательства: рассказ старого антиквария, позднее — полупризнание Годеливы, когда он сам уговаривал ее выйти замуж, наконец, теперь вырвавшуюся фразу, решительную, почти инстинктивную, казавшуюся искреннею, как безыскусственный жест.

   — Если бы Богу было угодно!

   Неужели она не излечилась! Значит, ей не суждено было излечиться. Есть женщины, любящие до самой смерти. Жорис понимал теперь ее тихую нежность, ее сочувственное отношение к его дому, ее стремление все улаживать, ее умиротворяющей взгляд, ее успокаивающий голос. Она являлась в его раздраженном доме частью безмолвия!.. Она хотела внести к ним счастье. Может быть, она поселилась у них только с этою целью, из-за неизменной привязанности к нему, чтобы быть для него защитою и утешающею сестрою, сестрою милосердия, перевязывающей его раны каждый раз, когда он истекал кровью. Представить себе, что она могла бы быть его женой! Он не переставал думать о потерянной возможности, чудном существовании, которым он был бы наделен. Он сам повторял печальный вздох Годеливы: «Если бы Богу было угодно!»

   Отныне, когда он поднимался на башню, у него не было более ощущения, что он приближается к смерти. Фраза, бывшая для него просветом, сопровождала его. Она как бы шла впереди него, поднимаясь по темным ступеням. Она опережала его, без остановки, взбегала наверх, затем спускалась ему навстречу, подхваченная ветром и задыхаясь от бега. Жорис не был более одиноким. Он поднимался с любимою фразою, напоминавшею ему голос Годеливы. И он отвечал на этот голос. Он говорил вслух, рассказывал о своих надеждах, забывая о дурном прошлом, беседуя с ней в течение целых часов. Теперь башня более не пугала его, он не сердился более на нее за то, что она разлучила его с жизнью.

Напротив, он приносил туда с собою жизнь. Голос Годеливы, — это была точно сама Годелива! Они следовала за ним в стеклянную комнату. Она была там, около него, невидимая, но неизменно присутствующая, и что-то нашептывала. Они обменивались друг с другом тем, что говорится только на вершинах башен и гор, точно в преддверии Вечности, где может услышать только Бог.

   Жорис для нее играл на колоколах. Он иллюстрировал их историю в звуках. Его мелодия напоминала встречу несчастья и радости: сначала рыдание басов, журчание серьезных звуков, — точно черная вода, текущая из неиссякаемых урн, шумный поток, рассказывающий о несчастье и бесконечном отчаянии, затем — светлый полет нежных колокольчиков, настойчивое и увеличивающееся усилие, серебристое трепетание прилетевшей голубки, вызывающей спасение и радугу... Вся жизнь его распространялась с башни в звуках.

   Он сам не всегда отдавал себе отчет в своей игре, в том, что в колоколах изливалась его душа. На этот раз, однако, он понял и признался самому себе, что воспоминание о Годеливе было голубкой после потопа, маленьким колокольчиком, смягчавшим несчастие. Из-за фразы, не покидавшей его и поднимавшейся с ним, он ощущал мало-помалу ее очарование. Он не спешил спускаться в жизнь, так как жизнь следовала за ним. Голос Годеливы оставался с ним наверху. Теперь их было двое. Жорис оставался там долгие часы, отвечал на ее голос, представлял себе лучшее будущее. Он не знал, — какое именно. В настоящую минуту он был только взволнован нежной фразой, произнесенной для него. Но мало-помалу мечты определялись. Среди колоколов маленький хрупкий и светлый колокольчик пел сильнее, приближался, проникал ему в душу. В то же время журчание серьезных звуков, черная вода огромных колоколов, — все утихало, иссякало! Слышна была только огромная радость, в которой трепетал колокольчик, казавшийся голубкой и отражавший в себе фразу Годеливы и всю ее душу. Да, душа Годеливы окружала его, приходила и охватывала его.

   Жорис чувствовал, что новый свет озарил ого. Освещение, подобное заре снова начинающейся любви! Возврат к жизни, после потопа, казавшегося непоправимым!    Сладость второй любви!

   Последняя была так чиста и главное, разумна! Жорис думал о Годеливе, как он думал бы о сестре, уехавшей ребенком, — которую считали умершей и которую снова находят, чтобы отнестись к ней с новою, неожиданною привязанностью.

   Он представлял ее себе бодрствующей, приносящей утешение, так мало похожей на женщину, скорее на ангела-хранителя! Вторая любовь в возмужалый возраст, в особенности для тех, кто страдал, так отличается от первой... Она кажется как бы приютом, нежною откровенностью и обменом душ. Тело сначала имеет мало значения. В отношении Годеливы Жорис не позволял себе ни одной ласки, которая не дышала бы уважением. Она была так чиста; скрытна в своих целомудренных одеждах, охвачена мистицизмом, даже благочестием, проникнута искренней и глубокой верой. Какая разница с прежнею страстью к Барбаре! В башне он мог их сравнивать между собою, так как здесь, под влиянием колокола сладострастия, он был охвачен бурным порывом желаний. Возгоралась чувственность, охватывая его лицо  лихорадкою; он думал об этой любви, как люди должны  думать о преступлении. В непристойном колоколе он искал ее тело, воображал ее страстное волнение. Теперь, напротив, когда он почувствовал сильную нежность к Годеливе, он боялся колокола сладострастия; он не поднимался более на высшую площадку, где висел колокол, рядом с тем, который звонит часы; он избегал его; он ненавидел его, как сосуд греха, как сатанинский образ, опозоривший и унизивший его чистое видение. И Годелива, казавшаяся ему только душой, как будто сосредоточилась в колокольчике, светлая песнь которого, в этот момент, парила, господствовала над всеми колоколами, как более ясная и полная красоты мелодия, являвшаяся еще лишний раз картиною его собственной жизни.






к оглавлению

предыдущая                                                                      следующая


   Сделано для людей    brugge-visit.com