Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.com

Лучшая книга о Брюгге

 

Выше жизни II


Глава XII


    Жорис вначале еще надеялся вернуть себе Годеливу, несмотря на ее страх перед Богом. Однажды он ощутил неминуемый конец своей надежды: в минуту расставания перед сном, в то время как Барбара шла впереди, Годелива быстро сунула ему в руку конверт. Взволнованный и обрадованный, он побежал в свою комнату, надеясь прочесть новое письмо, после столь долгого, печального для него молчания, письмо, полное нежности и возобновления любви. Но в конверте не было никакого письма: оно содержало в себе только кольцо, одно из тех двух золотых колец, которыми они обменялись вечером, в церкви, находясь в экстазе от сознания взаимной любви! «Ах! это так жестоко и совсем напрасно», подумал Борлют, как бы подавленный, скорее лишенный мужества, чем огорченный. Он спрятал кольцо в ящик, рассеянно, думая все еще об этом последнем испытании, смысл которого на этот раз был очевиден. Это был конец, последнее звено разорванной цепи, которая более не соединяла их. Еще раз Жорис узнал в этом влияние духовника, совет покончить со всем, устранить малейший повод к греху, в особенности маленькую предательскую драгоценность, являвшуюся символом их союза.

   Между тем' Барбара, вступив на путь подозрений, не переставала быть настороже.  В продолжение целых недель, месяцев она жила наблюдением, устремляя все нервы в сторону достоверности. Она заметила, что Годелива писала реже. Каждый вечер она следила за светом у нее под дверью. Когда Годелива выходила, она шла за ней. Что касается Жориса, она пользовалась его отлучками, чтобы искать в его одежде, его столах. Она почти убедилась; но ей недоставало доказательства, которое было бы вполне очевидным, неоспоримым свидетельством, устанавливающим вину их обоих.

Жорис, всегда небрежный, думая о другом, с рассеянным выражением лица человека, спустившегося с башни, нечаянно бросил кольцо Годеливы в тот ящик, где лежало и его кольцо. Барбара среди своих поисков однажды перед вечером нашла эти две драгоценности, в углу, среди ненужных бумаг. Сначала она не обратила на них внимания. Только увидев надпись внутри колец, она поразилась, начала читать; на них были имена обоих: Жорис, Годелива — и число.

   Число в особенности было уликою, так как оно совпадало — Барбара быстро сообразила это со временем ее отъезда для лечения, благоприятной для них порой, когда они оставались одни. Не было больше, никакого сомнения. У Барбары было теперь доказательство, немой и священный свидетель. Удостоверившись до очевидности, она вдруг пришла в ярость, точно сошла с ума, — нервы ее были разбиты, приведены в беспорядок, точно стрелы в колчане.

   Немного погодя пришел Жорис; наступило время ужина; он вошел в столовую, где уже ждала Годелива. Барбара подстерегала их с высоты лестницы, задыхаясь, не помня себя, довольная тем, что узнала, точно освободилась от стольких подозрений, признаков, указаний, неуловимую связку которых она носила в себе в продолжении целых месяцев. Теперь все заключалось в этих двух кольцах, сосредоточивалось в них, и она так енльно держала их, сжимая лихорадочно, точно могла их смять, как цветы.

   Когда соучастники были оба налицо, она вбежала.

Ее приход напомнил удар грома.

— Бесчестные!

Эти слова были произнесены совершенно изменившимся голосом, точно она задыхалась, пробежав долгое время.

   Мгновенно Годелива почувствовала близость несчастья. Жорис смотрел с тревогою, желая узнать, как далеко зашли ее подозрения.

Барбара произнесла с ударением: О! вы оба бесчестны!

   Она набросилась на Жориса:

— Я знаю все!

   И она показала ему кольца, совсем маленькие, бедненькие, точно просившие прощения за свое предательство, звеневшие в ее сжатой, дрожащей ладони.

   В эту минуту она засмеялась леденящим смехом безумной женщины.

Затем она обратилась в Годелпве:

— Это ты! уходи! уходи! Я прогоняю тебя!

   Она хотела ударить, избить ее. Жорис вступился.

Тогда прорвался сильный гнев, бешенство поднявшегося моря, не владеющего собой, падение камней и обломков, целая пена, которою Жорис и Годелива чувствовали себя пораненными, запятнанными до глубины души.

В то время, как она укоряла их в бесчестности, вдруг она бросила в них два золотых кольца, как бомбы.

— Вот они, ваши кольца!

   Ее лицо казалось разбитым. Можно было бы сказать, что это было оттаивающее лицо...

И она повторяла без конца, объятая отчаянием:

— Это бесчестно! Это бесчестно!

   Жорис и Годелива молчали, не смея произнести ни слова, чтобы успокоить ее, улучшить положение вещей.

   Еще более раздражаясь от их молчания, взбешенная тем, что не попала в них кольцами, Барбара дошла до безумной ярости, схватила на сундуке вазу из старого фаянса, бешено бросила ее в голову Жориса. Он уклонился от удара, но голубая ваза разбилась о зеркало, которое сразу треснуло в одном месте.

Между тем фаянс, падая на мраморный камин, совсем рассыпался в куски, произвел резкий и продолжительный шум, раздраживший еще сильнее Барбару. В эту минуту она увидала себя в зеркале, увидала фигуру, точно разрезанную надвое от трещины, проходившей с одного конца на другой.

   Ей показалось, что ее голова раскалывалась, и она, совершенно не владея собой, схватывала другие предметы, бросала их в виновных, которые стояли перед ней, пораженные и бледные, желая остановить ее, спрятаться и не имея возможности уйти, так как она загораживала дверь, полная ярости, с пеною у рта, взбешенная, безумная от своего горя, своей гордости, поражения зеркала, которое она чувствовала точно у себя на лице — расширившемся и еще более ужасном, потому что не было крови! — от шума, произведенного всем тем, что она бросала в стены и окна, разбивая хрусталь, вазы, лампы, заставляя их пролетать по комнате и разбиваться вдребезги, охваченная какою-то жаждою разрушения, каким-то неистовым желанием — уничтожать все, что окружало ее, так как в ее сердце также были только одни развалины!

   И когда это великое истребление было закончено, она, чувствуя стыд и изнеможение, испустила долгий крик и выбежала, рыдая, в коридор.

   Жорис и Годелива остались одни.

   Они не произнесли ни слова. У Жориса было ощущение, что жизнь обрушивалась на него. Он чувствовал вокруг себя пустоту, точно он находился в глубоком пространстве, где все было разбито его падением. Ему казалось, что он упал с вершины башни, с высоты их любви, поднявшейся так же высоко, как башня. Ощущение чего-то непоправимого наполнило грустью его душу. Он представлял себя стоящим по ту сторону жизни, и драма, которую он только что пережил, казалась ему очень далекой, очень старой, как будто это случилось в прошлом с умершим человеком, похожим на него. Эта старая любовная история, конечно, дурно кончилась... Это была вина женщины, испугавшейся и слишком быстро отрекшейся: он сам также не настаивал достаточно. Они навлекли на себя наказание тем, что сами отреклись.

   Теперь это был как бы сон, точно ничего и не было.

Вдруг, среди беспорядочных мыслей, Жорис был приведен к действительности Годеливою, которая стоя притягивала ему руку, точно желала проститься с ним.

   Жорис спросил ее:

— Что вы думаете делать?

— Вы понимаете, — отвечала Годелива печальным голосом, — я не могу дольше оставаться здесь.

— Да, —- сказал Жорис, — мы уедем.

И в немом отчаянии, чувствуя себя одиноким, он хотел прижаться к ней, привлечь ее к себе, вернуть ее к себе в ту минуту, когда вся жизнь ускользала от него, когда он должен был подумать снова о будущем. Годелива отстранилась, еще более пугаясь того, что могло случиться, чем того, что произошло. Отойдя на другой конец комнаты, она сказала невнятным голосом, точно мечтая, как бы уже на краю разлуки:

— Вам, Жорис, надо остаться. Здесь ваша жизнь, ваше дело и ваша слава!

Затем она произнесла твердым голосом:

— А я поступлю завтра в монастырь Dixmude... Жорис почувствовал, что это — непоколебимое решение, поспешное осуществление плана, который она, быть может, обдумывала некоторое время. Открытие Барбары и ужасная сцена менее разделяли их, чем их противоположные стремления. Таким образом, события здесь не играли никакой роли. Они всегда только согласуются с нашей душой, обнаруживают то, что таится внутри нас. Бог и здесь все начал. Он и победил.

   Годелива имела силы расстаться.

— Прощайте, Жорис, — сказала она, — в последний раз; я буду молиться Богу за нас.

Ее голос дрогнул на последних словах, казавшихся побледневшими, слабыми, заплаканными, как будто внутренние слезы душили их...

   Она дошла до двери, ее ноги запутались в осколках целой руины, которая трещала под ее ногами. В эту минуту она снова увидела, как бы при свете молнии, их встречу в церкви St. Saveuor, свадебный вечер, кольца, которыми они обменялись на погребальной плите. Действительно, их любовь должна была дурно кончиться, так как зародилась на могиле. Теперь дурное предзнаменование подтверждалось.

Она решилась и вышла, не оборачиваясь в его сторону.

/Корне, убитый горем, остался один, чувствуя себя настолько одиноким, что ему казалось, что он очнулся среди могил. И он подумал о двух женщинах, как о двух умерших, вдовцом которых он стал.








к оглавлению

предыдущая                                                                      следующая


   Сделано для людей    brugge-visit.com

mailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggeshapeimage_2_link_0shapeimage_2_link_1shapeimage_2_link_2shapeimage_2_link_3