Лучшая книга о Брюгге

 

Выше жизни


Глава XIII


   Однажды, в понедельник, после обычного собрания у старого антикварна, Фаразэн проводил Борлюта по направлению к его дому. Они запоздали, блуждали без цели, увлекаясь разговором, прогулкою вдоль каналов. В воздухе распространялся легкий туман, покрывавший нежною дым¬кою уснувший город. Луна временами показывалась: серебристый полумрак! Какое волшебство — увидать вдруг луну, смотрящую на свое отражение в воде!

Борлют и Фаразэн, старые друзья, чувствовали близость своих сердец в этом одиночестве мрака. Они вспомнили общее прошлое, отдаленные воспоминания, их первую гражданскую веру, медленное ослабление которой они отметили в этот вечер у Ван-Гюля. Собрание сегодня отличалось меланхолическим характером.

   Говорили мало. Разговор не клеился. Между отдельными фразами каждый раз воцарялось молчание, как между ударами колоколов. Если колокола навевают печаль, то это происходит не столько от их грустного звука, сколько от сопровождающего их безмолвия, одной из тех длинных пауз, когда звук умирает, исчезает в Вечности...

Задать вопрос о Брюгге
 заказать экскурсию

felix.brugge@gmail.commailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggemailto:felix.brugge@gmail.com?subject=Bruggeshapeimage_2_link_0shapeimage_2_link_1shapeimage_2_link_2shapeimage_2_link_3

   К тому же, чудная пора фламандского дела казалась оконченной. Антикварий, который был его душою, постоянно взволнованной и радостной, положительно старился. Он казался безучастным к внешней жизни, увлекся семейными и скрытыми радостями. Что касается Бартоломеуса, он присоединился к ним только из ненависти, так как фламандское движение, принимая вид заговора, могло выразить его собственное неудовольствие, как человека, силы которого оставались без применения. Теперь он получил заказ на фрески в Ратуше и успокоился, удовлетворяясь радостью творчества и мистическим культом искусства.

Даже Фаразэн, порывистый и экзальтированный, не го¬ворил особенно много, присутствуя на собрании у антиквария скорее по привычке.

Я хожу туда, чтобы видеть Годеливу, — объявил он Борлюту, возвращаясь оттуда с ним.

   Борлют ничего не ответил.

— Да, она очень мила!

И он начал описывать ее, говорить о ее светлых волосах, ее задумчивой улыбке, красивых движениях ее рук, словно игравших с коклюшками, когда она плела кружева; он изобразил ее такою, какою она была в действительности, сияющей, среди этой ночной темноты Брюгге, в которой они блуждали.

Борлют слушал, немного удивленный, скорее приведенный в замешательство. Он начал понимать. Почему он ничего не отгадал во время этих собраний по понедельникам, когда многие взгляды, интонация голоса, оттенки прощания и пожатия руки могли бы внушить ему подозрение о том. что он сейчас узнал. Положительно, он был мало наблюдателен! У него не было тонкой чувствительности. Он ничего не угадывал из того, что должно было произойти. Он узнавал обо всех событиях только тогда, когда они совершались на его глазах.

Таким образом, готическая красота Годеливы сделала свое дело молча, — как чарует красивый пейзаж. Таково было впечатление, тихое и глубокое, производимое ею. На нее можно было смотреть, как смотрят на горизонт. По правде говоря, было странно, что эта прелесть подействовала на Фаразэна, с его общительной и лирической натурой, желанием играть роль, любовью к шуму и господству.

Разве правда, что любовь рождается от контрастов? Но, прежде всего, любил ли Фаразэн Годеливу или испытывал только тайную тревогу, мимолетное возбуждение оттого, что слишком долго смотрел на нее в этот вечер, — сентиментальный порыв, который не должен был иметь последствий?

Однако Фаразэн продолжал описывать ее бесчисленные прелести; в заключение он сказал:

— Это была бы чудная жена!

— Мне кажется, она не выйдет замуж, — ответил Борлют.

— Почему?

— Прежде всего потому, что ее отец был бы очень опечален этим.

— Я знаю, — ответил Фаразэн. — Он обожает ее, так сказать, скрывает. Бедный старик!

—- Да! Никто не может подойти к ней. Она не выходит никогда без него. У себя в доме он всегда с него. Каждый из них является точно тенью другого.

— Ну, что же! заметил Фаразэн. — Она должна мечтать о лучшей участи.

Тогда он вдруг* стал откровенным, признался Борлюту. что Го дел ива очень нравится ему и что он мечтает жениться па ней. Уже давно он искал случая открыться ей. Но что значат признания, выраженные взглядами, переменою в лице, продолжительным пожатием руки? Слабые признаки! В особенности ввиду того, что у Годеливы был всегда такой вид, как будто она чем-то отвлечена, смотрит вдаль рассе¬янными глазами, которые необходимо возвращать , действительности, приводить к разговору.

   Он пробовал теперь также, чтобы яснее выразить свое чувство, застать ее одну во время вечерних собраний, по понедельникам, приходя раньше назначенного часа или оставаясь дольше всех. Но никогда антикварий не оставлял ее, бережно охраняя свое богатство.

   Фаразэн предложил Борлюту сделаться его посредником. Было бы приятно для них обоих соединиться родственными узами, да и полезно с точки зрения их влияния и руководства делом. Борлют мог бы, например, пригласить Годеливу в одно из ближайших воскресений пообедать у него. Он при¬гласил бы и его в этот день. После обеда их можно было бы оставить вдвоем на минутку, как бы случайно.

Обед был назначен согласно их дружескому заговору. Старый антикварий, правда, проклинал" их, но "так как он был немного нездоров и слаб в эти снежные и суровые зимние месяцы, он должен был отказаться на этот раз сопровождать Годеливу. Обед не был вовсе мрачным. Стол имел веселый вид от блеска серебра и хрусталя. Каждый, казалось, избавился от своей внутренней боли. Царил праздничный дух. Фаразэн говорил много, хорошо, сильно, красноречиво, с приливом и отливом мыслей, хорошо комбини¬рованных, чтобы донестись, как ласкающие волны, до слуха Годеливы. Он говорил о жизни, борьбе человека, любви, являющейся отрадною остановкою, необходимым местом отдыха, прибежищем улыбки и нежных забот. Барбара тоже принимала участие, немного недоверчиво отзываясь о счастье, значении страстной любви. Фаразэн настаивал, защищал, говорил пламенно и цветисто, выказал все то немного бессвязное и легкое красноречие, которое он при каждом случае извлекал из сеоя; пустые фразы, как разноцветные шарики, которые он перебрасывал без усталости и истощения...

    Годелива оставалась непроницаемой.

Когда подали кофе, Барбара под каким-то предлогом вышла. Жорис последовал за ней через несколько минут.

   Когда они вернулись в столовую, через час, большая комната наполнилась уже сумерками.

   Дни так коротки зимою на севере! Годелива и Фаразэн все еще сидели на тех же местах. Никто из них не пошевелился. Барбара поняла сейчас же, что никакое сближение не было возможным. Их речи не соединились ни на минуту. Они беседовали, сидя на разных концах стола, как два берега реки, которую нельзя перейти. Вечер приближался преждевременно, от слишком густых занавесок на окнах. Тени спускались в комнату, проникали в их души. Конец дня  и конец любви!..

Никто не подумал о том, чтобы зажечь лампы, как будто этот полумрак был более уместным в этом случае, так как им можно было объяснить недомолвки разговора, который следовал за печальным событием и не мог быть возобновлен.

Вскоре Фаразэн встал, простился с немного сконфужен¬ным видом, утратив твердую уверенность, беспрестанно за¬являвшую о себе.

Как "только он ушел, Барбара бросилась к Годеливе с вопросом:

— Ты отказала?

— Что?

— Не представляйся! Ты отказала. Я оыла в этом уверена! Годелива, по-видимому, не была взволнована. Она отве¬тила своим очень нежным голосом:

— Я не хочу выходить замуж.

Затем она прибавила с маленьким оттенком упрека^ точно окутывая небольшою тенью, отражением облака свой свет¬лый голос:

— К тому же, вы лучше предупредили оы меня, спросили раньше.

Барбара тотчас же стала высказывать свое неудовольствие.

Годелива не сразу ответила. Только через минуту она сказала:

-Я предпочитаю оставаться с нашим отцом!

В ее голосе почувствовалось ударение на этом слове. Барбара, с ее подозрительным настроением, увидела в этом иронию или вызов. Сейчас же она вышла из себя.

— Ты глупа! Наш отец. Ты, конечно, хочешь намекнуть на то, что только одна любишь его? Да, это твоя манера, твоя глупость!

Разговор принимал ожесточенный характер. Годелива не произносила ни слова. Жорис пробовал вмешаться, вставить успокоительные слова. Барбара набросилась на него.

— Ты скажешь теперь, что я виновата? Это ты пригласил

их!

Барбара, раздражаясь, встала, снова села, прошлась по комнате. Она говорила сама с собой, высказывала жалобы, сетования, сожаления о неудаче прекрасного проекта, упре¬кала и раздражалась на Жорнса, Годеливу, которые замол¬чали, точно согласились между собою. Она обернулась к Жорису.

— Но ты, говори же! Убеди ее! Скажи ей, что она неблагоразумна!

Немного погодя, Барбара вышла, хлопнув дверью, совершенно обезумев от гнева, оставляя в комнате дуновение бури, ветер от своей юбки, рассекавшей воздух...

Сумерки сгущались. Жорис и Годелива оставались в комнате, тихие и разбитые. Они сидели друг против друга, не говоря ни слова. Они едва видели друг друга. Они были друг для друга утешительным явлением, немою тенью, кажущейся уже. воспоминанием, тем, что сохраняется в зерка¬лах и в памяти. После вспышки Барбары они оба ощутили сладость безмолвия, тишину, которая точно собирается с силами и не хочет, чтобы ее стесняли. Они почувствовали, что ни звука не должно быть произнесено. Души понимают одна другую в безмолвии.

/Корне угадал решительное я^елание, таинственные при¬чины, которых, не должно касаться и против которых слова бессильны. Только на одно мгновение, по желанию Барбары, нерешительно он осмелился дать совет Годелнве, попросить за своего отвергнутого друга.

— Может быть, было бы лучше, если бы вы вышли замуж...

Но Годелива остановила его умоляющим жестом с переменившимся лицом:

- Ах! не говорите этого вы... в особенности — вы!..

Этот возглас открыл ее тайну. Это напомнило молнию, освещающую глубину долин.

Который проник в тайники ее души. Он понял то, что он немного подозревал, почти забыл с того времени, как антикварий опрометчиво доверил ему любовь Годеливы.

Он считал эту любовь за одно из тех неопределенных волнений, какие бывают у всех молодых девушек, за порыв сердца, привязывающегося случайно, точно расправление крыльев на пороге гнезда!

Теперь он догадывался, что, может быть, у нее это — настоящая любовь. Не потому ли она была всегда печальна н отказывалась от новой попытки найти счастье? Не принадлежала ли она к тем девушкам, которые после единственного опыта навсегда забрасывают ключ от своего сердца?

Жорис продолжал молча смотреть на нее, не различая ее во мраке, углубившись в мечты, рисуя себе грустное очарование, свойственное несвершившимся вещам, невыполненным проектам, несбывшимся путешествиям, всему тому, что могло быть и чего никогда не будет...



к оглавлению

предыдущая                                                                      следующая


   Сделано для людей    brugge-visit.com